University simulacre

Несмотря ни на что, я всё равно этому не верю. Ну не верю, как говорила Людмила Прокофьевна. То есть как, в начале романа я совсем не верила и не сочувствовала ни капельки, а потом всё-таки что-то во мне ёкало в критические моменты, я переживала. Но всё равно в глубине души не верю. То есть я понимаю головой, что героям и правда тяжело; я сердцем понимаю, что́ их гложет, как оно сидит у них в голове и не дает жить спокойно,  понимаю, как всё это получилось, как их жизнь получилась такая. Но вот там, глубоко, душой – не верю.

Моё это понимание и приятие ничего не меняет. Я читаю, переживаю, мне хочется скорее узнать, что дальше, как же они расхлебали всю эту кашу, да. Но вот я дочитала, себе в голове всё по полочкам разложила, книгу закрыла, – и всё, больше ничего. Если я и вспомню когда-нибудь об этом сюжете, то только как об иллюстрации, как о тексте, который дает ответы, а не задает вопросы. Никогда такой роман не даст толчок внутренней во мне работе. Ходить размышлять, думать о нравственном выборе героев, когда засыпаешь и когда просыпаешься, решать, как бы поступил ты, решать, можно ли было сделать по-другому – всего этого не случится во мне после прочтения такого романа.

Вот что я наразмышляла:

Во-первых, все проблемы (не страдания) героев кажутся в какой-то момент какими-то игрушечными. Несерьезными. Не настоящими вопросами духа, а каким-то… мещанством, что ли. И я знаю, знаю, что это, по сути, не так, что Йейтс показывает тот же самый безвыход, как у тех же чеховских героев; знаю, что Эйприл  при всем желании не может взять детей, развестись, начать писать картины, жить и думать самостоятельно. Я понимаю. Но честно – душа не болит. По сравнению с высокими нравственными вопросами, которые я воспринимаю у наших великих классиков, такие проблемы таких персонажей, как в «Дороге перемен», кажутся мне ненастоящими, какими-то чуть-чуть понарошку, немножко выдуманными. Опять же, я прекрасно представляю себе, что это реальное, настоящее, что это 50е годы, Америка, что это настоящие трагедии настоящих семей.

Во-вторых, я воспринимаю такие ощущения как проявление очень определенного склада натуры. То есть я хочу сказать только, что во мне в такие моменты говорит все мое учебное и внеучебное образование, так или иначе направленное на изучение русского контекста (как-то слово «культура» мне тут не нравится); говорит мой крайний интерес к русскому контексту и обычный интерес ко всему остальному. Может быть, даже какая-то толичка пренебрежительного отношения к американскому. Хотя это не мешает мне всё равно же восхищаться какими-то иностранными произведениями, я люблю всемирную литературу, я не совсем русистский задрот :) Но эти вещи играют крайне большую роль в моем восприятии, едва ли не наибольшую. Вообще, эта тема – различие национальных литератур – необъятная в своей философии, как и вот тема переводных текстов. Могу ли я, как человек своего контекста, адекватно воспринимать произведения мировой литературы? Современной и старой, что тоже важно, мне кажется. Возможно ли это в принципе (ну это уже к неразрешимым вопросам бытия, конечно, но), при каких условиях? Насколько тексты, которые я не умею адекватно оценить, всё равно влияют на меня, формируют меня? Ну, в общем, что тут писать, об этом надо кухонные дискуссии на много часов закатывать.

И в-третьих, я, наверное, таким образом отношусь к проблемам выбора, в которых я для себя уже всё определила. То есть если текст предлагает мне либо уже решенные мной когда-то задачи, либо несложные (которые решаются по ходу чтения), то ощущение от книги остается именно такое. Понравилось, читала с удовольствием, поставила на полку, и всё на этом. Я ничего не выношу за границы произведения, в свою реальность, в свою повседневную жизнь, потому что мне не надо искать ответы на задаваемые мне вопросы, я их уже когда-то нашла. Я знаю, как теоретически (потому что понятно, что в реальности много дополнительных факторов) поступила бы, окажись я на месте Эйприл Уилер.  Но я совершенно не представляю, что бы я ответила Ивану Карамазову на его легенду.

Конечно, мне было бы интересно узнать, как у всех остальных. Что думают по поводу этого, например, люди, пишущие восторженные рецензии на подобного рода романы, люди, которые говорят, что любят, например, французскую или американскую литературу. Вот как это у них и у всех остальных происходит в голове – это интересно. 

Я торжественно клянусь больше не издеваться над библиотечными бабушками (во всяком случае… хотя нет, над всеми), не спрашивать с сарказмом, чему такому учат на библиотечном деле, не думать даже о том, что какая-то работа в библиотеке легкая. 

Каждый раз, когда я прихожу в РНБ, я осознаю, какую толику толики я знаю обо всем этом деле хранения книг. Когда-нибудь я всё-таки запишусь на курсы, да, и буду знать, пожалуй, мм, целую толику! Эх, Толик, какой-нибудь уже, забери меня отсюда. 

Прочитала я «Дорогу перемен» в русском переводе (роман мне понравился) и вот что подумала.

(Предваряющая ремарка: безусловно, книга может быть переведена просто плохо, не-специалистов раньше хватало и сейчас хватает, речь не о том.)

За последние пару лет я прочитала очень мало иностранной литературы, потому что переводы стали как-то совсем неприятны, а на оригинал не хватает времени. А в тех редких случаях, когда всё-таки что-то попадало мне в руки, в рецензии на книгу я никогда не обделяла едким замечанием перевод (если я об этом и не писала, то думала – точно). Русский текст всегда казался мне абсолютно ходульным, косным; слишком простым или слишком расцвеченным странными оборотами; некрасивым, просто-напросто ни капельки не завораживающим. И я считала, что это проблема каждого конкретного перевода, потому что в памяти же остались ясные детские фантастические впечатления от Дюма, Твена, Жюля Верна, от многих книг, с которыми никогда у меня  не возникало ощущения какой-то чужеродности текста.

Но сейчас в честь супер-программы по английскому (ей-Бгу, я начинаю сомневаться иногда, что из нас готовят русистов) я, во-первых, стала намно-о-ого больше читать оригинальных английских текстов, неадаптированных, современных и классических, а во-вторых, стала сама переводить их на русский. И поэтому сейчас, когда я читала «Дорогу перемен», мыслительные позывы последних месяцев вдруг окуклились в полноценное ощущение. То, что я так часто называла плохим переводом (сухим, корявым), им никак не является, и я наконец понимаю, как всё происходит. Просто дело не в том, что переводчик не переводчик, он как раз постарался и сделал работу хорошо, постарался максимально сгладить все шероховатости, смысловые неточности, стилистические и лексические провалы. Просто дело в том, что всё, что было переведено – не наше. Чужое. Чужеродное. Нелогичное с точки зрения нашего языкового сознания: мы бы так не только не сказали – не подумали бы, такими оборотами, такими словами, такими образами. Ну просто одно с другим не складывается, во время чтения слышится скрежет слова по слову. Мне сложно всё это расписать, объяснить четко что, почему и как, поэтому вот, например, пара отрывков (болдом я выделила совсем смешные по мне места):

В зале зажегся свет; зрители не знали, куда девать глаза и что говорить. Слышался неуверенный голос риелтора миссис Хелен Гивингс, без конца повторявшей: «Очень мило!» — но большинство упорно молчало и, нашаривая сигареты, выбиралось в проход. Нанятый осветителем старшеклассник в скрипучих кроссовках запрыгнул на сцену и стал отдавать распоряжения незримому напарнику на колосниках. Застенчиво красуясь перед рампой, он умудрялся держать в тени большую часть своих ярких прыщиков, но гордо выставлял напоказ орудия осветительского ремесла — нож, плоскогубцы и мотки проволоки, которые торчали из мягкой кожаной кобуры, съехавшей на его туго обтянутую комбинезоном задницу. Затем прожектора погасли, парень включил «дежурку», и занавес превратился в унылую стену из выцветшего зеленого бархата, исполосованного пылью. Теперь смотреть было не на что, кроме многоликой толпы, попарно пробиравшейся к выходу. На лицах зрителей застыло изумленное беспокойство, словно тихое организованное бегство стало для них первейшей необходимостью и жить было невозможно, если не вырваться с хрусткого гравия парковки, окутанной розовыми облачками выхлопов, к черному бездонному небу с сотнями тысяч звезд.

2

Фрэнклин X. Уилер был среди тех немногих, кто шел против течения толпы. Надеясь не выглядеть нелепо, он с деликатной неспешностью бочком пробирался к служебному входу, приговаривая: «Извините… Прошу прощенья…» — улыбался и кивал знакомым, пряча в кармане искусанную, обслюнявленную руку.

Днями Фрэнку, ладному и крепкому брюнету с короткой стрижкой, исполнялось тридцать; его неброская привлекательность могла бы заинтересовать рекламного фотографа, пожелавшего изобразить въедливого потребителя добротных, но недорогих товаров («Зачем переплачивать?»). Хоть нечетко вылепленное, его невероятно подвижное лицо было способно на мгновенную смену выражений, отчего иногда казалось, что оно принадлежит совершенно разным людям. Улыбчивое, оно говорило, что его хозяин, остроумный добряк, протискивающийся сквозь толпу, прекрасно понимает пустячность любительской неудачи и точно знает нужные слова, какими утешить жену; но временами улыбка гасла, а во взгляде вспыхивал огонек вечной растерянности, и тогда казалось, что этот человек сам нуждается в утешении.

(с. 13-14 в изд. СПб: Азбука, 2009)

Уверенно и плавно он вывел машину с ухабистого проселка на твердую прямизну шоссе № 12, чувствуя, что и сам наконец обрел почву под ногами. Свежий ветерок взъерошил его короткую стрижку и остудил мысли, после чего фиаско «Лауреатов» предстало в своем истинном виде. Оно не стоило того, чтобы трепать себе нервы. Разумные люди не тратят душевные силы на подобную ерунду и всякие другие нелепости смертельно скучной работы и смертельно скучной провинциальной жизни. Финансовые обстоятельства могут швырнуть человека в эту среду, но важно, чтобы она его не засосала. Главное — всегда помнить, кто ты есть.

Знакомой дорожкой, проторенной усилиями не потерять себя, мысли Фрэнка устремились к первым послевоенным годам и обшарпанному дому на Бетьюн-стрит в той части Нью-Йорка, где западный край Гринвич-виллидж плавно переходит в береговые пакгаузы, где соленый ветерок сумерек и басовитые речные трубы ночи наполняют воздух обещанием путешествий. Ему было чуть за двадцать, вместе с потертым твидовым пиджаком и линялыми рубашками он гордо носил титулы «фронтовик» и «интеллигент» и владел одним из трех ключей от однокомнатной квартиры. Двумя другими ключами и правом каждую вторую и третью неделю «пользоваться хатой» обладали два его однокашника по Колумбийскому университету, каждый из которых вносил треть квартплаты, составлявшей двадцать семь долларов. Те двое, бывший летчик-истребитель и бывший морской пехотинец, были старше и вальяжнее в земных удовольствиях (их запас охочих девушек казался неисчерпаемым), но вскоре Фрэнк, к своему робкому изумлению, стал их нагонять <…>

 (с. 20-21)

Поразительно, как я прямо-таки вижу (или мне кажется, что вижу) оригинальные глаголы, обороты, прерывающийся строй предложения под этими коряватыми (именно коряватыми) русскими фразами. Что-то в роде «о, вот это наверняка герундий! а тут пятьдесят эпитетов, как они любят, и давай совмещай как угодно».

Вообще ведь тема перевода это очень очень очень долгая тема. Ну то есть это моя беда демагога – я могу вечность втирать про какие-то семантические особенности и особую красоту русских суффиксов, английских глагольных конструкций, падежей в латыни и пр. А ведь при этом тут нечего объяснять: это один из тех случаев, когда либо человек это чувствует, либо нет. Но меня это редко останавливает. Так вот, с иноязычной литературой ведь вообще так сложно и, по сути, бесполезно, что, мне кажется, либо переводчик сам художник (в широком смысле), и он так или иначе модифицирует текст, перекраивает его, становится соавтором, – то есть либо у него есть талант; либо переводчик не переводит художественную литературу. А иначе это какая-то странная механическая работа: текст при переводе теряет изначальный смысл – а я твердо убеждена, что это происходит всегда, – а нового не получает. Так что я сноб в этом смысле всё равно.

Еще интересно, что в переводах мне часто встречаются выражения, в русском языке в принципе существующие и вроде довольно популярные, ходовые – всякие стершиеся метафоры, устойчивые, формульные выражения (например, «обрел почву под ногами», «свежий ветерок»). И они по логике должны делать русский текст более естественным, живым, человеческим. А на деле, по-моему, они так редко почему-то вписываются в контекст и так выделяются, прямо-таки горят красным, что всё становится только хуже.

Мне бы очень хотелось провести эксперимент, причем как у наивных читателей, так и у переводчиков – выбрать наиболее нейтральные пассажи из русскоязычных и переводных текстов, убрать явноопределяемые реалии и спросить, который из них какой и почему. Потому что я, по сути, вообще не представляю, как читающая публика (даже мои друзья) относится к переводной литературе. Мне кажется, это очень интересно. Только я так думаю и у меня синдром замороченного филолологического снобства или просто все это уже давно поняли и что об этом говорить? Или кто-то чувствует по-другому? Может, для кого-то во всей такой стилистике и есть прелесть переводного текста?

Upd. Я сначала придумала и написала пост, а потом вдруг наткнулась на один из тех самых переводов, которые я читала давно и которые никогда не казался мне дурацкими: в универе надо было переводить кусок из «Ребекки», ну я и заглянула в русское издание (у меня пер. Островская Г.А.). Заглянула, и меня в очередной раз затянуло, я читаю один абзац, другой, третий. Никаких отрицательных эмоций. Ладно, какой-то процент эффекта в том, что это один из любимых текстов, что я помню его с детства и т.д., но всё-таки. А потом я посмотрела в английский текст, посмотрела в русский. В общем, основываясь на этом небольшом опыте и на долгих размышлениях, выводы сделала такие (2): с одной стороны, раньше просто писали по-другому, сам язык оригинала был другой, не такой простоватый, с другой лексикой, другим синтаксисом; а с другой стороны, во всех этих любимых, завораживающих переводах больше переводчика, над текстом поработали, где-то дописали, где-то убрали, что-то пересказали близко к тексту – и вуаля.

А вот что вообще делать? Какой существует кодекс у переводчиков, что можно менять при переводе, что нельзя, как обстоят дела с пословицами/поговорками/фразеологизмами (ведь, как известно, где у них лягушка, у нас стол и пр.)? насколько можно и, главное, нужно подстраивать текст под языковую действительность? где грань всего?

Блин, переводчик это ОЧЕНЬ сложно :(

Страшно интересна не только этимология слов, но и происхождение фразеологизмов. Правда, хороших словарей на эту тему очень мало, и далеко не всегда можно найти материал в толковых словарях: например, на днях так и не смогла найти в ближайших источниках (домашние словари и интернет) ничего о выражении истина в последней инстанции. 

Но грамота.ру всё-таки не перестает радовать. Так, у них есть неплохой справочник по фразеологии. Оттуда - например, танцевать от печки: 

Танцевать от печки - делать что-либо, начиная с привычного места, с начала. Предполагают, что оборот танцевать от печки попал в русский литературный язык из неоконченного романа писателя-разночинца В. А. Слепцова “Хороший человек” (1871). Герой романа Теребенев возвращается на родину после бесплодных скитаний по Европе. Он мечтает о служении народу и вспоминает картины детства, в частности как его учили танцевать. Когда он сбивался с такта, его заставляли снова возвращаться к печке и начинать все сначала. Вспомнив сцену у печки, Теребенев понимает, что нужно вернуться в родной дом, к старой изразцовой печи, и там начать новую жизнь.

Однако, по мнению других лингвистов, несмотря на то что выражение танцевать от печки получило широкое распространение благодаря роману “Хороший человек”, автором оборота нельзя считать В. А. Слепцова. Обычай учиться танцевать от печки был хорошо распространен в России прошлого века в дворянских семьях. Благодаря известности этого обычая вошло в обиход и выражение танцевать от печки в переносном значении. В начале XX в. был известен и вариант оборота танцевать не от печки - “делать что-л. с непривычки”, “затрудняться, делая что-л. впервые”.

Когда ему заказывали план, то он [инженер Должиков] обыкновенно чертил сначала зал и гостиную; как в былое время институтки могли танцевать только  от  печки,  так  и его художественная идея могла исходить и развиваться только от зала и  гостиной. 

— Чехов, «Моя жизнь»

У меня, кажется, две страсти - этимология и стрёмная семантика, в плане семантика звуков, морфем и пр. 

Так вот, приходит мне на ум слово перечитать в значении “прочитать слишком много, так, что уже тошнит и дальше читать нет сил” (или по-научному “излишество, излишняя энергия, превышение нормы в каком-н. действии”) по аналогии с переесть. Но ведь в словаре нет такого значения, например, у Ушакова в МАСе. Значит ли это, что в таком значении приставка пере- употребляется только с глаголами определенной семантики или просто это связано с тем, что в словаре отмечены только общеупотребительные формы, а перечитать в данном значении скорее оказионально? Я в такие моменты начинаю задумываться, во-первых, о том, где грань между теоретически возможным и реальным в языке (понятно, что у меня как у филолога эта граница стирается), а во-вторых, о том, как всё-таки велик и могуч :) 

Фрикадель ж., фрикаделька. Через нем. Frikadelle или франц. fricadelle из ит. frittadella «жареное на сковороде»: fritto «жареный». — Фасмер

В Бельгии и на севере Франции так называют, грубо говоря, мясо в панировке в форме сосиски. У нас они круглые, потому что в русский слово пришло через немецкий, а в Германии фрикадельками называют именно шарикообразные мясные изделия.

Этимологию я люблю.

Недавно ходила в музей, и там в кассе спросила: “По студенческому есть скидка?” А потом вечером вдруг это вспомнила и поняла, что “скидка” - очень современное слово (и какое-то поэтому не музейное, тем более не для этнографического или там Эрмитажа) и что лучше было бы сказать “льгота”. Встал вопрос, какое происхождение у “льготы”, потому что “скидка” хоть и крайне современное, но исключительно русское слово, а тут непонятно. Правда, из какого языка оно могло прийти, непонятно тоже, но мне почему-то стойко казалось, что это какая-нибудь орфографическая калька из языка (где g произносилось не как [g], а как [k], например, или еще как). Каково же было моё удивление, когда я узнала, что 

Льго́та, укр. льго́та, вiльго́та, блр. iльго́та, др.-русск. льгота. От лёгкий. (Фасмер)

Как ларчик просто открывался :)

Недавно, хотя не помню, с какого именно момента, я живу с четким ощущением, что мне необходимо снова начать читать «Тихий дон». При том, что сейчас у нас вообще не тот период, что я ни с кем никакую особо шолоховскую тему не обсуждала, откуда это взялось - неясно. Но нет никаких сомнений в том, что я хочу читать именно его. 

Я в очередной раз соскучилась по такой прозе. Соскучилась по деревне; по характерам простых женщин, что коня на скаку остановят, и мужчин, что чувствуют по-настоящему сильно, что и прибить могут, и залюбить до ужаса; соскучилась по неоднозначным характерам, и при этом сильным, волевым, и жизненным, естественным. Достоевский это хорошо, но от дворян и горожан устаешь; это наш родной Петербург со всеми его персонажами и характерами, это мы, но мне никогда его не хватало абсолютно, и тянет вглубь, на другой край, в шолоховские станицы. 

Это всё поле так на меня действует, вот сейчас набираю частые, хороводные и плясовые песни, так прямо душа уже изнылась по этим Катенькам, миленьким, молодцам, красным девицам.

Сусло́н, суслона, ·муж. (·обл. ). Несколько снопов, поставленных в поле для просушки стоймя, колосьями вверх, и покрытых сверху снопом же. — Ушаков

Су́сло́н - “составленные снопы в поле”, арханг., новгор. (Даль, Подв.). Из су- и слонъ от слони́ть (см.). — Фасмер

Наткнулась только что на Полозкову по радио в честь завтрашнего ее концерта в Космонавте. Вообще, натыкание на интересные интервью по четвергам становится хорошей традицией. 

И вот слушала я ее в очередной раз и снова пыталась понять, что же это такое во мне по отношению к ней. Рефлексия моя профессия и меня вообще раздражает, когда я чего-то в себе так мощнецки не понимаю. 
Я не люблю Полозкову. Это другое чувство, и если даже не брать ушедшую литературу и культурных деятелей, можно взять хоть современных — вот Стругацких я люблю, Гандлевского, Носова; если про молодых, таких, как она, то вот Алю Кудряшеву я люблю. При этом у меня, с одной стороны, к ней нет такого пиетета и ощущения пропасти, как в случае с практически любым взрослым состоявшимся персонажем, но и чувства сосуществования в одном, в принципе, континууме, как с той же Кудряшевой, тоже нет. Потому что у нее совсем другая жизнь, которой, я, может быть, завидую, и в этом ответ? Но ведь головой я понимаю, что, во-первых, у каждого своё кино и жить чужой жизнью, тем более такой, я бы не смогла, я так просто не умею и не хочу, более того, мне нравится моя жизнь; во-вторых, контекст и условия разноваты; в-третьих, я забыла, что было в-третьих. Но я не могу читать её блог, потому что мне страшно мерзко от того, что я всего этого не чувствую, что не переживаю этого, что я в свои 20 бездарная никчёмность, которая жрёт по ночам и страдает без повода, и при этом у меня живот скручивает от всего этого, от ее жизни, и я не знаю, что это значит. Это то же самое, когда ты выходишь из дома в солнечное летнее или снежное зимнее утро — тебе бьет так в глаза, что тебе больно просто-напросто, и ты понимаешь, что это свет и день это хорошо, это счастье, но тебе БОЛЬНО глазам. Вот и тут то же. С другой стороны, у меня нет ощущения какой-то дикой разницы между мной и ей, и дело не в возрасте, я говорю о том, что я не ощущаю откровения в том, что она говорит. Ощущаю иногда в том, что она пишет, но это писательство, даже если это просто пост в жж о встрече с другом, она писатель. То, что она говорит во всех возможных интервью — мне это ясно, понятно, пережевано и пережито, вплоть до того, что я знаю, как она ответит на этот вопрос, что она скажет в следующем предложении. Это скучно, а оторваться я не могу. 
Это понятно и почти теми же словами понятно, но оторваться не могу. Многие стихи кажутся мне странными и несуразными или банальными, а я их повторяю и повторяю, очень много читаю вслух. Даже то, что кажется мне прекрасным, что было мне откровением, что я на языке смакую каждый раз, если, конечно, я достаточно трезвая, — даже это уже в зубах навязло, а остановиться я не могу. Это уже какой-то контекст, как случайные какие-то цитаты, которые останутся со мной на всю жизнь и которые я вспоминаю по случаю, и никто их не понимает, кроме меня. Я говорю иногда ее стихами (т.е. строчками), потому что они наиболее точно выражают мои эмоции. 
И вот тогда я понимаю, что я бы хотела, чтобы так было со всей литературой, во всяком случае, поэзией. Потому что это такая степень, когда я чувствую все эти слова и моей собственностью тоже, они отделены уже от автора, вот есть Верочка, уже Вера Полозкова, с новыми, испеченными только что стихами, которые еще липнут к ней, хватаются за юбку, — а есть её стихи. Которые уже и мои тоже, потому что я ими тоже говорю, они даже не «уже и мои тоже», они просто превращаются в общий язык, да, сленговый, но всё равно это система знаков. Нет же авторов у жаргона биолого-почвенного факультета или у жаргона городских дворников. Система знаков, которая маркирует ее носителей определенным образом. И в связи со всем этим я уже не могу воспринимать ее как нечто недосягаемое, из другого мира; это не запанибрата отношение, но просто спокойное и уверенное. И для меня русская литература вообще должна стать таким контекстом, общей знаковой системой, лабиринтом, в котором я знаю все входы, выходы, маршруты, проходные дворы и винные погреба.

Upd. При этом для меня стихи Полозковой — это всё-таки в первую очередь то, как она их читает. И как чужие читает. Всё-таки прослушивание стихов, особенно в авторском исполнении, особенно в полуактерском, хорошем исполнении — это что-то такое особенное, что либо оставляет абсолютно равнодушным, либо привязывает и уже не отпускает никогда. И читая с листа каждое следующее стихотворение ты же слышишь этот голос. (И университетские лекции это тоже подтверждают, для меня теперь XVIII век - сплошь голосом Петра Евгеньевича.)